Он пожал плечами.

– Это не ваша вина, полковник. Свидетель категорически утверждает: этот человек хотел покончить жизнь самоубийством. А свидетель – кюре, уж он-то ненавидит самоубийц...

– Могу я быть еще полезен?

Инспектор со спортивной газетой раздраженно бросил, не прекращая чтения:

– Теперь дело за похоронным бюро и страховой компанией!

Воцарилась тишина. Я убрал свои документы в бумажник. Закурив мою сигарету, толстячок с натугой выпустил дым, став похожим на разъяренного быка.

– Кстати, – пробормотал он, – кто предупредит семью?

Так как никто ему не ответил, он безапелляционно заявил:

– Сам я на дежурстве.

– А где он жил, этот бедолага? – спросил инспектор с газетой.

Документы покойного в элегантном бумажнике крокодиловой кожи с золотыми инициалами лежали на столе. Толстячок вытащил их оттуда.

– На бульваре Ричарда Уоллеса.

Третий инспектор, до того не произнесший ни единого слова и что-то невозмутимо и таинственно писавший в регистрационном журнале, недовольно бросил:

– Да это в Нейи... В самом конце Булонского леса.

Толстячок встал и подошел к пришпиленной на стене громадной карте Парижа и его предместий.

– Верно! Сгоняешь, Маньен?

Писавший не ответил. Это был худой парень с желтым лицом, впалыми щеками и злыми глазами. На нем был дурно сшитый костюм со слишком широкими лацканами и нелепая полосатая рубашка.

Толстячок продолжал настаивать:

– Раз ты живешь в Бийянкуре, то тебе не придется делать большой крюк...

– Сегодня я праздную Новый год у моего шурина в Сен-Дени, – довольно мрачно отрезал Маньен.

Я им был больше не нужен и мог уйти. И все же я не уходил, хотя меня ожидали у Фергюсонов. Словно какая-то невидимая сила продолжала удерживать меня в комиссариате.

Толстячок снова уселся.

– А тебе следует закатить наряд вне очереди, черт возьми! – сказал он любителю спортивного чтения.